сегодня
ЛУКОЙЛ – Прикамью
последний номер
№24 / 26 Ноября
ООО «ЛУКОЙЛ-ПЕРМЬ»

КАЖДОМУ ПО ТРУДУ

Продолжаем цикл публикаций об оплате труда в пермской нефтянке. Предыдущая часть, «Нескромный вопрос» (ПН, № 6, 29 марта 2018 г.), завершалась переходом Советского государства к Новой экономической политике.

КАЖДОМУ ПО ТРУДУ

В начале 1920-х годов молодая Страна Советов с оглядкой на частный капитал рассчитывала из руин Гражданской войны совершить рывок в индустриальное завтра. Грядущее благоденствие маячило принципом высшей социальной справедливости: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». Однако строить светлое будущее советскому народу пришлось в парадигме «от каждого по способностям, каждому по труду».

Логика «затухающей кривой»

Труд рабочих и совслужащих в 1921 году учитывался по единой 35-разрядной тарифной сетке. Нормы выработки назначали «на глазок». В нефтепроме «вилка» тарифов между 1-м и 14-м (высшим) рабочими разрядами составляла 1:2. За кумачовыми лозунгами об ударном труде материальная стимуляция труда «схлопнулась» до размера двойной тарифной ставки. Зарплата с разницей в считаные рубли обезличивала и нивелировала трудовой порыв масс.

«Обезличку» и «уравниловку» попытались искоренить. В 1922 году 35-разрядную сетку поменяли на 17-разрядную, с тарифным коэффициентом 1:10. Ввели отраслевые системы тарифов. Развели по отдельным тарифным сеткам рабочих и служащих… Но, чтобы изжить уравнительный тренд в оплате труда, не хватило 70 лет существования советской власти.

Ученые-экономисты кивали на теорию нисходящей отдачи факторов производства. По закону убывающей отдачи, постоянное повышение переменного фактора (например, труда, в форме тарифа его оплаты) при постоянстве других составляющих (основные фонды, ресурсная база) приводит к замедлению темпов роста производительности, а затем и к ее снижению. В логике «затухающей кривой».

Выиграл в борьбе с «уравниловкой» только бюрократический аппарат, в принципе чуждый идее всеобщего равенства. Как раз в разгар нэпа налаживалась «закрытая система» привилегированного распределения материальных благ, параллельная непритязательной советской торговле. До 1932 года партийная номенклатура ограничивалась в доходах так называемым партмаксимумом – не выше полуторакратной зарплаты в возглавляемых учреждениях или предприятиях. И пресловутые «спецраспределители» как бы компенсировали внутрипартийный монетарный диктат.

Два процента к тарифу

Разница в оплате труда в те годы, что по регионам страны, что по отраслям народного хозяйства, с трудом поддается объяснению. На Урале в середине 1920-х годов самые высокие зарплаты в производственной сфере получали металлисты, печатники, швейники, кожевенники и химики. Странно, например, что в топ-лист не попали шахтеры. Хотя энергетический баланс планов социалистического строительства строился на основе каменного угля.

В 1925 году, когда был взят курс на индустриализацию, среднемесячный заработок бакинского рабочего в бурении составлял 69 рублей 40 копеек при средней зарплате в промышленности 46 рублей 40 копеек. В абсолютных цифрах выглядит прилично. Кстати, средний заработок «по больнице» (зарплата фельдшера) был порядка 55 рублей, а подпольный миллионер Корейко, если помните, получал счетоводом в тресте «Геркулес» 43 рубля в месяц.

При низких тарифных ставках до половины зарплаты буровиков составляли сдельные приработки и сверхурочные. Повышая всеми способами заработную плату, стремились обуздать чудовищную текучесть кадров в нефтяной промышленности. Бичом производства были и прогулы. За соблюдение элементарной дисциплины рабочим-нефтяникам даже выплачивали премию: два процента к тарифу. Но в 1932 году за прогулы начнут нещадно увольнять, а в 1940-м введут уголовную ответственность.

Инженер – это звучит гордо!

Первая уральская нефть в 1929 году наделала шума в Москве. Высший совет народного хозяйства СССР расщедрился. Первооткрывателю пермской нефти и, как окажется, Волго-Уральской нефтегазоносной провинции Павлу Преображенскому выписали премию (пауза!..) 10 тысяч рублей! Порядка 5 тысяч долларов по тогдашнему валютному курсу!

Много это или очень много? Можно прикинуть в «твердых» ценах на икру: килограмм черной паюсной – 5 рублей 85 копеек. Или к продуктовой корзине по ценнику госторговли 1929 года: мука пшеничная – 12 копеек за кило; говядина – 95 копеек, сахар-рафинад – 79 копеек; колбаса вареная (1-й сорт!) – 85 копеек; десяток яиц – 50 копеек… Но в том же 1929-м, не успев покончить с нэпом, в стране ввели карточную систему. И попробуй-ка угонись за ценами спекулянтов!

В мае 1929 года ВСНХ СССР объявил о создании Уралнефтьбюро. В штатном расписании три единицы: заведующий – с окладом 225 рублей, старший инженер – 500 рублей, инженер – 300 рублей. Набирающая темпы индустриализация возвращала «буржуйским спецам»-инженерам востребованность на рынке труда и былой престиж профессии. Хотя бы в части заработной платы.

Через полгода, когда в Перми разворачивался трест «Уралнефть», его управляющий Константин Румянцев (орденоносец, организатор восстановления Бакинских промыслов, кандидат в члены ЦК партии) выбил в Москве персональные оклады «технарям»: «Георгенбергер С. Е., технический директор, 1300 р.; … Мушиц В. Н., ст. инженер по бурению, 1000 р.; … Сумин, зав. геологическим бюро, 900 р.; Атабеков, управляющий производственно-плановым отделом, 1100 р. …» Поперек списка красным карандашом, размашисто резолюция зампреда ВСНХ Рухимовича: «Утвердить».

К вычету причитается

Наверняка, такая же уверенная подпись стояла и под документом, выделяющим государственному тресту «Уралнефть» на 1930 год колоссальный инвестиционный бюджет – 17 миллионов рублей. По отчетам марта, штатная численность треста составляла 3634 человека, а под новые амбициозные задачи требовалось пять тысяч!

Стенограмма мартовского 1930 года пленума Верхне-Городковского райкома партии бьет ключом. Два с половиной десятка страниц критики и самокритики на злобу дня: «масса простоев, прогулов…», «относительно кадров – дело плачевное…», «по части трудовой дисциплины у нас плохо…» В выражениях никто не церемонится. «Собрался всякий сброд, кустари, крестьяне…» – это о неквалифицированных рабочих, хлынувших из деревень на заработки. «Вместо красных уголков там "красные фонари"…» – об условиях быта нефтяников.

Сквозь реплики прений прорывается железобетонное: «Зарплата у нас растет, и в дальнейшем будет расти»! Обсуждается сдельный заработок буровиков за походку – «футовые» (термин «застрял» из дореволюционной практики, когда все измеряли в саженях и футах). Тут же о членских взносах: оказывается, высокооплачиваемые рабочие («я 350 руб. зарабатываю»!) наотрез отказывались платить «диф.пай», угрожая выходом из партии.

На советском новоязе сокращением «диф.пай» обозначали добровольно-принудительные взносы и платежи. Считайте, по рублю-два – в МОПР (Международная организация помощи борцам революции), Автодор, Осоавиахим, Красный Крест, Союз воинствующих безбожников, в многочисленные общества «друзей» – радио, кино, воздушного флота… Плюс, дифференцированно от зарплаты, уже десятки рублей – госзаймы и гослотереи, партвзносы, взносы в профсоюз и кассу взаимопомощи. Сумма к вычету складывалась приличная.

И что в остатке?

7_каждому_2.jpgСписок персональных окладов инженеров и специалистов треста «Уралнефть», 1929 год

Согласно отпущенным лимитам

Верхнечусовское месторождение не оправдывало надежд. Нефти было мало. Программу бурения сворачивали. Заработки падали. Промысел пустел. Приезжие бакинцы и грозненцы потянулись в соседнюю Башкирию, в Ишимбай. В Верхнечусовских Городках нефтяников-южан обвиняли в рвачестве и грозили соседям прокуратурой, возмущаясь переманиванием квалифицированных кадров.

Материальные стимулы на горизонте пермской нефтянки еле просматривались. По лимитам Главнефти на 1934 год, фонд заработной платы Верхнечусовского промысла верстался из расчета среднего заработка рабочих в нефтедобыче – 114 рублей, ИТР – 373 рубля. Притом, что в среднем по стране зарплата рабочего в нефтедобыче составляла 178 рублей, а инженерно-технического персонала – 433 рубля. Само собой, заработки в гремевшем на всю страну Ишимбае были гораздо выше.

В новой конторе «Прикамнефтеразведка» в Краснокамске тоже можно было прилично заработать. Лимиты Краснокамской и Левшинской разведкам выделялись из расчета средней зарплаты у рабочих – 500 рублей, у ИТР – 1300 рублей. Для сравнения: в том же 1934-м в нефтяной промышленности США, в которой трудилось до 1 млн человек, зарабатывали в среднем порядка 1200 долларов.

А буровой мастер Иван Пичугин за открытие в 1934 году Краснокамского нефтяного месторождения получил премию – 3 тысячи рублей. Но… через семь лет. По причине бюрократической неразберихи и волокиты. Вопрос «футболился» в классическом стиле: «…в настоящее время новые правила о премировании еще не утверждены, а старые отменены. Поэтому заседание комиссии отложено до утверждения новых правил…» И в таком духе – годы напролет.

Продолжение следует

На главном фото: выдача зарплаты рабочим Губахинской нефтеразведки, 1930-е годы

Алексей НЕРОСЛОВ, Музей пермской нефти; Сергей СЕРГЕЕВ, Музей ПАО «ЛУКОЙЛ»

Вернуться