ПЕРМСКИЙ ПЕРИОД БОРИСА ПАСТЕРНАКА

Фото на веранде

На снимке – 1916 год, поселок Всеволодо-Вильва на севере Пермской губернии, веранда дома Бориса Збарского, управляющего химическими заводами Саввы Морозова. Пастернак пробыл здесь сравнительно недолго, с середины января до конца июня. Полгода. Но эти месяцы обернулись для него не проходным эпизодом биографии, а настоящим пермским периодом.

Именно тогда, в 1916 году, в Пермской губернии определялось его будущее. Здесь Пастернак нашел самого себя.

«Тут чудно хорошо!»

В глухом уголке Пермской губернии Пастернак оказался случайно. Как его сюда занесло? Збарский с семейством, поселившиеся во Всеволодо-Вильве в ноябре 1915 года, решили пригласить к себе друзей, чтобы иметь круг привычного общения в новом для себя месте. Обратились к знакомому литератору Евгению Лундбергу. Тот согласился приехать и посоветовал пригласить еще молодого талантливого поэта Пастернака. Приглашение Збарских оказалось для Пастернака весьма актуальным – Всеволодо-Вильвенский завод был приписан к оборонному ведомству и, соответственно, давал бронь своим работникам. Пастернак был освобожден от службы в армии по инвалидности (нога после перелома срослась с укорочением), но война затягивалась, начинались переосвидетельствования и отказы в ранее данных отсрочках. Появилась вероятность призыва. Поэтому и родители поддержали идею поездки на неведомый Урал.

Пастернак уехал на Урал, чтобы за полторы тысячи верст от дома найти самого себя и свою судьбу

Кроме того, Пастернак ухватился за возможность поехать на Урал к совершенно незнакомым людям, потому что увидел хоть какой-то выход из замкнутого круга проблем и конфликтов, обступивших его в Москве. Это был побег. Пастернака гнал призрак неудачи: 26 лет, а еще ничего не сделано! Он сбежал, чтобы за полторы тысячи верст от дома найти самого себя и свою судьбу.

В вильвенских снегах Пастернак ожил. Его зимние письма домой дышат настоящей эйфорией. Все ему во Всеволодо-Вильве по душе, все изумляет новизной жизненной фактуры. С объездчиком Егором он ставит капканы на рысей, впервые в жизни стреляет из маузера, ствол вековой ели буравя навылет. На лыжах, подбитых рыжим конским волосом, забирается в таежную дичь и глушь. На сибирках (так звали здешнюю породу лошадей), запряженных в розвальни, по дороге на Иваку забирается на Матюкову гору, с вершины которой распахивается океан гористых лесов. «Тут чудно хорошо!» – выдыхает он в письме к родителям.

С Борисом Збарским (слева)

Быт и культура

Наверно, зимние всеволодо-вильвенские месяцы были самыми беспечными в жизни Пастернака. Здесь он был гостем, и оказался гостем желанным. Есть расхожее мнение, что Пастернак работал у Збарского на заводах конторщиком, но никакой обязательной службы у Пастернака не было. Формально его, видимо, назначили на должность, чтобы обеспечить бронь, но никаких обязанностей это назначение за собой не влекло.

Если Пастернак и помогал Збарскому в заводских делах, то только в охотку. Да он и рад был, смущенный небывалым радушием встречи и изобилием предоставленных ему благ, помочь и хоть как-то отблагодарить хозяев. Разовая работа по заводу превращалась в радостное приключение. Однажды ему довелось выдавать зарплату рабочим. Кассир отпросился в отпуск, и Пастернак вызвался помочь. С каким же торжеством он писал родителям, как блестяще справился с новой задачей – раздал за день несколько тысяч рублей, сверяя выдачи по нескольким ведомостям, да так, что касса сошлась копейка в копейку.

Зимние всеволодо-вильвенские месяцы были самыми беспечными в жизни Пастернака; никакой обязательной службы у него здесь не было, а бытовые условия – самые благоприятные

Во Всеволодо-Вильве Пастернак оказался в очень благоприятных бытовых условиях, включавших электрическое освещение, ванные комнаты и даже телефон. Помимо бытового комфорта, дом Збарских обеспечил Пастернаку ничуть не сниженный в сравнении с московским уровень культурного общения. На Вильве выписывали ведущие газеты и чуть ли не все журналы России. Кроме того, здесь Пастернака окружили люди, близкие ему духовно и по культурным интересам.

Вообще, по устройству быта, досугу, ритму жизни и творческой оживленности общения дом Збарских во Всеволодо-Вильве напоминал скорее дворянскую усадьбу, чем служебную квартиру высокопоставленного управляющего, ставшую временным приютом для художника.

Сейчас, в период расцвета внутреннего туризма, особенно уместно обратить внимание на поселок Всеволодо-Вильва (Александровский округ), где более ста лет назад произошли события, имевшие важное значение для русской литературы

Белая ночь

Итак, в глухом уголке Пермской губернии в начале 1916 года сложился кружок ярких, творческих людей. Мужское содружество Бориса Збарского, Евгения Лундберга и Бориса Пастернака достойно и счастливо дополняла Фанни Збарская. Разносторонне образованная и тонкая женщина, она сыграла важную роль в самоопределении Пастернака.

Как он расцветает здесь! Узнав, что во Всеволодо-Вильве и на содовом заводев Березниках есть рабочие театры, пользующиеся успехом у публики, Пастернак решает попробовать себя на сцене. Потом Пастернак собирается в Пермь и Екатеринбург выступать с лекциями о Сервантесе и Шекспире, ведь в 1916 году у них трехсотлетние юбилеи.

10 мая Пастернак приехал из Всеволодо-Вильвы в Пермь. Выбраться в губернский центр надумала Фанни Николаевна, заскучавшая в поселке. Кстати, подвернулось и несколько дел по имению и заводам, которые надо было сделать в городе. Несколько дней Пастернак и Збарская провели в городе, гуляли по его круто спускающимся к реке улицам, любовались панорамой Закамья из набережного сада на крутом камском берегу. Горожане смешно называли сад «козьим загоном». И правда, эти животные нередко попадались на зеленых улочках Разгуляя, забредали и на набережную.

В памяти Пастернака надолго остался яркий образ: Пермь – белая медведица

Город раскрывался Пастернаку как книга. Доминанта – собор на вершине прибрежной горы Слудки, по склонам которой спускались вдоль Монастырской улицы уступами одно- и двухэтажные дома. На высоком аттике дома городского общества, где размещалась публичная библиотека, бросился в глаза лепной раскрашенный герб города – в красном поле белый медведь с золотым евангелием на спине, над книгой золотой же крест. Так и осталось в памяти: Пермь – белая медведица.

Фанни Николаевна уезжала днем раньше, Борис ее провожал на вокзале Пермь I. Поезд уходил поздно ночью, и, коротая ожидание, они пошли ужинать на двухпалубный пароход, пришвартованный у Любимовской пристани. В кают-компании Пастернак и Збарская просидели почти до рассвета над Камой.

Через несколько дней, уже во Всеволодо-Вильве, он напишет знаменитое стихотворение «На пароходе»:

…Седой молвой, ползущей исстари,

Ночной былиной камыша

Под Пермь, на бризе, в быстром бисере

Фонарной ряби Кама шла.

 

Был утренник. Сводило челюсти,

И шелест листьев был как бред.

Синее оперенья селезня

Сверкал за Камою рассвет.

 

И утро шло кровавой банею,

Как нефть разлившейся зари,

Гасить рожки в кают-компании

И городские фонари.

До конца жизни Пастернак считал эти строки одними из лучших из всего им написанного, неизменно читал на своих выступлениях. Так в мае 1916 года во Всеволодо-Вильве началась большая поэзия Пастернака – новый мир ритмов, интонаций, звуков и образов.

На главном фото: в мае 1916 года во Всеволодо-Вильве началась большая поэзия Пастернака

Владимир АБАШЕВ, журнал «Аэропорт Пермь» (печатается в сокращении)